Морозно. Равнины белеют под снегом,
Чернеется лес впереди,
Савраска плетется ни шагом, ни бегом,
Не встретишь души на пути.
Как тихо! В деревне раздавшийся голос
Как будто у самого уха гудет,
О корень древесный запнувшийся полоз
Стучит, и визжит, и за сердце скребет.
Кругом — поглядеть нету мочи,
Равнина в алмазах блестит...
У Дарьи слезами наполнились очи —
Должно быть, их солнце слепит...
В лесу и как будто светлей.
Чем дале — деревья всё выше,
А тени длинней и длинней.
И мертвый, могильный покой...
Но — чу! заунывные пени,
Глухой, сокрушительный вой!
И лес безучастно внимал,
Как стоны лились на просторе
И голос рвался и дрожал,
Как желтое око совы,
Глядело с небес равнодушно
На тяжкие муки вдовы.
У бедной крестьянской души,
Навеки сокрыто осталось
В лесной нелюдимой глуши.
И матери малых сирот
Подслушали вольные птицы,
Но выдать не смели в народ...
Гогочет, сорвиголова, —
Наплакавшись, колет и рубит
Дрова молодая вдова.
Наполнить бы их поскорей,
И вряд ли сама замечает,
Что слезы всё льют из очей:
И на́ снег с размаху падет —
До самой земли доберется,
Глубокую ямку прожжет;
На плашку, — и, смотришь, она
Жемчужиной крупной застынет —
Бела и кругла и плотна.
Стрелой по щеке побежит,
И солнышко в ней поиграет...
Управиться Дарья спешит,
Не слышит, что ноги знобит,
И, полная мыслью о муже,
Зовет его, с ним говорит...
«Голубчик! красавицу нашу
Весной в хороводе опять
Подхватят подруженьки Машу
И станут на ручках качать!
Маковым цветиком Маша
С синими глазками, с русой косой!
Будет... а мы-то с тобой,
Мы на нее любоваться
Будем, желанный ты мой!..
Дома не ела, с собой не брала,
Белые руки, не нойте!
В поле одной неповадно,
Некому бабью работу поправить!
Некому бабу на разум наставить...
Стала скотинушка в лес убираться,
Стала рожь-матушка в колос метаться,
Бог нам послал урожай!
Нынче солома по грудь человеку,
Бог нам послал урожай!
Да не продлил тебе веку, —
Хочешь не хочешь, одна поспевай!..
Смертная жажда томит,
Солнышко серп нагревает,
Солнышко очи слепит,
Жжет оно голову, плечи,
Ноженьки, рученьки жжет,
Изо ржи, словно из печи,
Тоже теплом обдает,
Спинушка ноет с натуги,
Руки и ноги болят,
Красные, желтые круги
Перед очами стоят...
Жни-дожинай поскорее,
Видишь — зерно потекло...
Вместе повадней бы шло...
Сон перед Спасовым днем.
В поле заснула одна я
После полудня, с серпом,
Вижу — меня оступает
Сила — несметная рать, —
Грозно руками махает,
Грозно очами сверкает.
Думала я убежать,
Да не послушались ноги.
Стала просить я помоги,
Стала я громко кричать.
Слышу, земля задрожала —
Первая мать прибежала,
Травушки рвутся, шумят —
Детки к родимой спешат.
Шибко без ветру не машет
Мельница в поле крылом:
Братец идет да приляжет,
Свекор плетется шажком.
Все прибрели, прибежали,
Только дружка одного
Очи мои не видали...
Стала я кликать его:
„Видишь, меня оступает
Сила — несметная рать, —
Грозно руками махает,
Грозно очами сверкает:
Что не идешь выручать?..“
Тут я кругом огляделась —
Господи! Что куда делось?
Что это было со мной?..
Рати тут нет никакой!
Это не люди лихие,
Не бусурманская рать,
Это колосья ржаные,
Спелым зерном налитые,
Вышли со мной воевать!
Машут, шумят, наступают,
Руки, лицо щекотят,
Сами солому под серп нагибают —
Больше стоять не хотят!
Жну, а на шею мою
Сыплются крупные зерна —
Словно под градом стою!
Вся наша матушка-рожь...
Где же ты, Прокл Савастьяныч?
Что пособлять не идешь?..
Сон мой был в руку, родная!
Жать теперь буду одна я.
Снопики крепко вязать,
В снопики слезы ронять!
Слезы мои не жемчужны,
Слезы горюшки-вдовы,
Что же вы господу нужны,
Чем ему дороги вы?..
Скучно без милого спать,
Лишь бы не плакали оченьки,
Стану полотна я ткать.
Тонких добротных новин,
Вырастет крепок и плотен,
Вырастет ласковый сын.
Он хоть куда женихом,
Высватать парню невесту
Сватов надежных пошлем...
Кудри сама расчесала я Грише,
Кровь с молоком наш сынок-первенец,
Кровь с молоком и невеста... Иди же!
Благослови молодых под венец!..
Этого дня мы как праздника ждали,
Помнишь, как начал Гришуха ходить,
Целую ноченьку мы толковали,
Стали на свадьбу копить понемногу...
Поезд вернулся назад,
Выди навстречу проворно —
Пава-невеста, соколик-жених! —
Сыпь на них хлебные зерна,
Хмелем осыпь молодых!..
Лыки в лесу пастушонко дерет,
Из лесу серый волчище выходит.
Прямо над нашей деревней висит,
Прыснет из тучи стрела громовая,
Парням недолго гулять на свободе,
Всех у нас деток Гришуха да дочка.
Встань, заступись за родимого сына!
Ясные очи навеки закрылись...
Ночью одна по икону чудесную
На небо глянешь — какие-то гробы,
Я ли жалела чего?
Я ему молвить боялась,
Как я любила его!
Будет ли нам-то светлей?..
Заинька, стой! не посмей
Перебежать мне дорогу!
К полночи стало страшней, —
Залотошила, завыла,
Чур меня! Деве пречистой
Слышу волков завыванье,
Лих человек не касайся,
Зиму не видел детей,
Ночи о нем помышляючи,
Едет он, зябнет... а я-то, печальная,
Из волокнистого льну,
Словно дорога его чужедальная,
Долгую нитку тяну.
Веретено мое прыгает, вертится,
В пол ударяется.
Проклушка пеш идет, в рытвине крестится,
К возу на горочке сам припрягается.
Этак-то мы раздобылись казной!
Милостив буди к крестьянину бедному,
Господи! всё отдаем,
Что по копейке, по грошику медному
Мы сколотили трудом!..
Кончился лес.
К утру звезда золотая
С божьих небес
Вдруг сорвалась — и упала,
Дунул господь на нее,
Дрогнуло сердце мое:
Думала я, вспоминала —
Что было в мыслях тогда,
Как покатилась звезда?
Вспомнила! ноженьки стали,
Силюсь идти, а нейду!
Думала я, что едва ли
Прокла в живых я найду...
Нет! не попустит царица небесная!
Даст исцеленье икона чудесная!
И побежала бегом...
Сила-то в нем богатырская,
Милостив бог, не умрет...
Вот и стена монастырская!
Тень уж моя головой достает
До монастырских ворот.
Я поклонилася земным поклоном,
Стала на ноженьки, глядь —
Ворон сидит на кресте золоченом,
Дрогнуло сердце опять!
Схимницу сестры в тот день погребали.
Тихо по церкви ходили монашины,
В черные рясы наряжены,
Только покойница в белом была:
Спит — молодая, спокойная,
Знает, что будет в раю.
Поцаловала и я, недостойная,
Белую ручку твою!
В личико долго глядела я:
Всех ты моложе, нарядней, милей,
Ты меж сестер словно горлинка белая
Промежду сизых, простых голубей.
Писаный венчик на лбу.
Черный покров на гробу —
Этак-то ангелы кротки!
Богу святыми устами,
Чтоб не осталася я
Горькой вдовой с сиротами!
Гроб на руках до могилы снесли,
С пеньем и плачем ее погребли.
Двинулась с миром икона святая,
Сестры запели, ее провожая,
Все приложилися к ней.
Много владычице было почету:
Старый и малый бросали работу,
Из деревень шли за ней.
К ней выносили больных и убогих...
Знаю, владычица! знаю: у многих
Ты осушила слезу...
Только ты милости к нам не явила!
Господи! сколько я дров нарубила!
Не увезешь на возу...»
На дровни поклала дрова,
За вожжи взялась и хотела
Пуститься в дорогу вдова.
Топор машинально взяла
И, тихо, прерывисто воя,
К высокой сосне подошла.
Душа истомилась тоской,
Настало затишье печали —
Невольный и страшный покой!
Без думы, без стона, без слез.
В лесу тишина гробовая —
День светел, крепчает мороз.
Не с гор побежали ручьи,
Мороз-воевода дозором
Обходит владенья свои.
Лесные тропы занесли,
И нет ли где трещины, щели
И нет ли где голой земли?
Красив ли узор на дубах?
И крепко ли скованы льдины
В великих и малых водах?
Трещит по замерзлой воде,
И яркое солнце играет
В косматой его бороде.
Чу! ближе подходит, седой.
И вдруг очутился над нею,
Над самой ее головой!
По веточкам палицей бьет
И сам про себя удалую,
Хвастливую песню поет:
Каков воевода Мороз!
Навряд тебе парня сильнее
И краше видать привелось?
Покорны морозу всегда,
Пойду на моря-окияны —
Построю дворцы изо льда.
Надолго упрячу под гнет,
Построю мосты ледяные,
Каких не построит народ.
Недавно свободно текли, —
Сегодня прошли пешеходы,
Обозы с товаром прошли.
Покойников в иней рядить,
И кровь вымораживать в жилах,
И мозг в голове леденить.
На страх седоку и коню
Люблю я в вечернюю пору
Затеять в лесу трескотню.
Домой удирают скорей.
А пьяных, и конных, и пеших
Дурачить еще веселей.
А нос запылает огнем,
И бороду так приморожу
К вожжам — хоть руби топором!
А всё не скудеет добро;
Я царство мое убираю
В алмазы, жемчуг, серебро.
И будь ты царицею в нем!
Поцарствуем славно зимою,
А летом глубоко уснем.
Дворец отведу голубой... —
И стал воевода над нею
Махать ледяной булавой.
С высокой сосны ей кричит.
«Тепло!» — отвечает вдовица,
Сама холодеет, дрожит.
Опять помахал булавой
И шепчет ей ласковей, тише:
— Тепло ли?.. — «Тепло, золотой!»
Морозко коснулся ее:
В лицо ей дыханием веет
И иглы колючие сеет
С седой бороды на нее.
— Тепло ли? — промолвив опять,
И в Проклушку вдруг обратился,
И стал он ее цаловать.
Седой чародей цаловал
И те же ей сладкие речи,
Что милый о свадьбе, шептал.
Внимать его сладким речам,
Что Дарьюшка очи закрыла,
Топор уронила к ногам,
Играет на бледных губах,
Пушисты и белы ресницы,
Морозные иглы в бровях...
Стоит, холодеет она,
И снится ей жаркое лето —
Не вся еще рожь свезена,
Возили снопы мужики,
А Дарья картофель копала
С соседних полос у реки.
Трудилась; на полном мешке
Красивая Маша, резвушка,
Сидела с морковкой в руке.
Савраска глядит на своих,
И Проклушка крупно шагает
За возом снопов золотых.
Отец мимоходом сказал.
— В горохах, — сказала старуха.
«Гришуха!» — отец закричал,
Испить бы...» Хозяйка встает
И Проклу из белого жбана
Напиться кваску подает.
Горохом опутан кругом,
Проворный мальчуга казался
Бегущим зеленым кустом.
Горит под ногами трава!»
Гришуха черен, как галчонок,
Бела лишь одна голова.
(На шее горох хомутом).
Попотчевал баушку, матку,
Сестренку — вертится вьюном!
Отец мальчугана щипнул;
Меж тем не дремал и савраска:
Он шею тянул да тянул,
Горох аппетитно жует
И в мягкие добрые губы
Гришухино ухо берет...
«Возьми меня, тятька, с собой!»
Спрыгнула с мешка — и упала,
Отец ее поднял. «Не вой!
Девчонок не надобно мне,
Еще вот такого пострела
Рожай мне, хозяйка, к весне!
— Довольно с тебя одного! —
(А знала, под сердцем уж билось
Дитя...) «Ну! Машук, ничего!»
Машутку с собой посадил.
Вскочил и Гришуха с разбегу,
И с грохотом воз покатил.
С снопов, над телегой взвилась.
И Дарьюшка долго смотрела,
От солнца рукой заслонясь,
К дымящейся риге своей,
И ей из снопов улыбались
Румяные лица детей...
Хорош голосок у певца...
Последние признаки муки
У Дарьи исчезли с лица,
Она отдалась ей вполне...
Нет в мире той песни прелестней,
Которую слышим во сне!
Я слов уловить не умел,
Но сердце она утоляет,
В ней дольнего счастья предел.
Обеты любви без конца...
Улыбка довольства и счастья
У Дарьи не сходит с лица.
Забвенье крестьянке моей,
Что нужды? Она улыбалась.
Жалеть мы не будем о ней.
Какой посылает нам лес,
Недвижно, бестрепетно стоя
Под холодом зимних небес.
Не дышит усталая грудь,
И ежели жить нам довольно,
Нам слаще нигде не уснуть!
Для скорби, для страсти. Стоишь
И чувствуешь, как покоряет
Ее эта мертвая тишь.
Свод неба, да солнце, да лес,
В серебряно-матовый иней
Наряженный, полный чудес,
Глубоко-бесстрастный... Но вот
Послышался шорох случайной —
Вершинами белка идет.
На Дарью, прыгнув по сосне.
А Дарья стояла и стыла
В своем заколдованном сне...
Известная народная игра, называемая: сеять мак. Маковкой садится в середине круга красивая девочка, которую под конец подкидывают вверх, представляя тем отряхиванье мака; а то еще маком бывает простоватый детина, которому при подкидывании достается немало колотушек.
Хмелем и хлебным зерном осыпают молодых в знак будущего богатства.