Николай Некрасов
Посвящаю моей сестре
Анне Алексеевне
Ты опять упрекнула меня,
Что я с Музой моей раздружился,
Что заботам текущего дня
И забавам его подчинился.
Для житейских расчетов и чар
Не расстался б я с Музой моею,
Но бог весть, не погас ли тот дар,
Что, бывало, дружил меня с нею?
Но не брат еще людям поэт,
И тернист его путь, и непрочен,
Я умел не бояться клевет,
Не был ими я сам озабочен;
Но я знал, чье во мраке ночном
Надрывалося сердце с печали
И на чью они грудь упадали свинцом
И кому они жизнь отравляли.
И пускай они мимо прошли,
Надо мною ходившие грозы,
Знаю я, чьи молитвы и слезы
Роковую стрелу отвели...
Да и время ушло, — я устал...
Пусть я не был бойцом без упрека,
Но я силы в себе сознавал,
Я во многое верил глубоко,
А теперь — мне пора умирать...
Не затем же пускаться в дорогу,
Чтобы в любящем сердце опять
Пробудить роковую тревогу...
Я и сам неохотно ласкаю...
Я последнюю песню пою
Для тебя — и тебе посвящаю.
Но не будет она веселей,
Будет много печальнее прежней,
Потому что на сердце темней
И в грядущем еще безнадежней...
Я боюсь, чтоб она не сломила
Старый дуб, что посажен отцом,
И ту иву, что мать посадила,
Эту иву, которую ты
С нашей участью странно связала,
На которой поблекли листы
В ночь, как бедная мать умирала...
Чу! как крупные градины скачут!
Милый друг, поняла ты давно —
Здесь одни только камни не плачут...
Две пары промерзлых лаптей
Да угол рогожей покрытого гроба
Торчат из убогих дровней.
Савраску сошла понукать.
Сосульки у ней на ресницах,
С морозу — должно полагать.
Вперед забежать ей спешит:
Как саваном, снегом одета,
Избушка в деревне стоит,
Мертвец на скамье у окна;
Шумят его глупые дети,
Тихонько рыдает жена.
На саван куски полотна,
Как дождь, зарядивший надолго,
Негромко рыдает она.
И первая доля: с рабом повенчаться,
Вторая — быть матерью сына раба,
А третья — до гроба рабу покоряться,
Века протекали — всё к счастью стремилось,
Всё в мире по нескольку раз изменилось,
Одну только бог изменить забывал
И все мы согласны, что тип измельчал
Но мне ты их скажешь, мой друг!
Ты с детства со мною знакома.
Ты вся — воплощенный испуг,
Ты вся — вековая истома!
Затеяли мы, чтоб сказать,
Что тип величавой славянки
Возможно и ныне сыскать.
С спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях,
С походкой, со взглядом цариц, —
А зрячий о них говорит:
«Пройдет — словно солнце осветит!
Посмотрит — рублем подарит!»
Какой весь народ наш идет,
Но грязь обстановки убогой
К ним словно не липнет. Цветет
Румяна, стройна, высока,
Во всякой одежде красива,
Ко всякой работе ловка.
Всегда терпелива, ровна...
Я видывал, как она косит:
Что взмах — то готова копна!
Того гляди косы падут.
Какой-то парнек изловчился
И кверху подбросил их, шут!
Упали на смуглую грудь,
Покрыли ей ноженьки босы,
Мешают крестьянке взглянуть.
На парня сердито глядит.
Лицо величаво, как в раме,
Смущеньем и гневом горит...
Зато вам ее не узнать,
Как сгонит улыбка веселья
С лица трудовую печать.
И песни, и пляски такой
За деньги не купишь. «Утеха!» —
Твердят мужики меж собой.
В беде — не сробеет, — спасет:
Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдет!
Что крупные перлы у ней,
Но строго румяные губы
Хранят их красу от людей —
Ей некогда лясы точить,
У ней не решится соседка
Ухвата, горшка попросить;
Вольно ж без работы гулять!
Лежит на ней дельности строгой
И внутренней силы печать.
Что всё их спасенье в труде,
И труд ей несет воздаянье:
Семейство не бьется в нужде,
Хлеб выпечен, вкусен квасок,
Здоровы и сыты ребята,
На праздник есть лишний кусок.
Пред всею семьей впереди:
Сидит, как на стуле, двухлетний
Ребенок у ней на груди,
Нарядная матка ведет...
И по́ сердцу эта картина
Всем любящим русский народ!
Была и ловка, и сильна,
Но горе тебя иссушило,
Уснувшего Прокла жена!
Крепишься, но холст гробовой
Слезами невольно ты мочишь,
Сшивая проворной иглой.
На быстрые руки твои.
Так колос беззвучно роняет
Созревшие зерна свои...
У церкви, где ветер шатает
Подбитые бурей кресты,
Местечко старик выбирает;
Тут тоже сноровка нужна —
Чтоб солнце играло кругом.
В снегу до колен его ноги,
В руках его заступ и лом,
Усы, борода в серебре.
Недвижно стоит, размышляя,
Старик на высоком бугре.
Где будет могилу копать,
Крестом осенился и начал
Лопатою снег разгребать.
Кладбище не то, что поля:
Из снегу кресты выходили,
Крестами ложилась земля.
Он долго, прилежно копал,
И желтую мерзлую глину
Тотчас же снежок застилал.
Потыкала носом, прошлась:
Земля как железо звенела —
Ворона ни с чем убралась...
«Не мне б эту яму копать!»
(У старого вырвалось слово)
«Не Проклу бы в ней почивать,
Из рук его выскользнул лом
И в белую яму скатился,
Старик его вынул с трудом.
Нет солнца, луна не взошла...
Как будто весь мир умирает:
Затишье, снежок, полумгла...
Старик свою бабу нагнал
И тихо спросил у старухи:
«Хорош ли гробок-то попал?»
Уста ее чуть прошептали
В ответ старику: — Ничего. —
Потом они оба молчали,
И дровни так тихо бежали,
Как будто боялись чего...
А близко — мелькает огонь.
Старуха крестом осенилась,
Шарахнулся в сторону конь —
С большим заостренным колом,
Внезапно предстал перед ними
Старинный знакомец Пахом.
Звенели вериги на нем;
Постукал дурак деревенской
В морозную землю колом,
Вздохнул и сказал: «Не беда!
На вас он работал довольно,
И ваша пришла череда!
Отец ему яму копал,
Жена ему саван сшивала —
Всем разом работу вам дал!..»
В пространство дурак побежал.
Вериги уныло звенели,
И голые икры блестели,
И посох по снегу черкал.
К соседке свели ночевать
Зазябнувших Машу и Гришу
И стали сынка обряжать.
Печальное дело велось:
Не сказано лишнего слова,
Наружу не выдано слез.
Уснул, поработав земле!
Лежит, непричастный заботе,
На белом сосновом столе,
С горящей свечой в головах,
В широкой рубахе холщовой
И в липовых новых лаптях.
Подъявшие много труда,
Красивое, чуждое муки
Лицо — и до рук борода...
Не выдали словом тоски
И только глядеть избегали
Друг другу в глаза бедняки,
Нет нужды бороться с тоской,
И что на душе накипело,
Из уст полилося рекой.
Не свадебный поезд гремит —
Родные по Прокле завыли,
По Прокле семья голосит:
Куда ты от нас улетел?
Пригожеством, ростом и силой
Ты ровни в селе не имел,
Работничек в поле ты был,
Гостям хлебосол и приветник,
Жену и детей ты любил...
За что нас покинул, родной?
Одумал ты думушку эту,
Одумал с сырою землей —
Велел во миру, сиротам,
Не свежей водой умываться,
Слезами горючими нам!
Не жить и отцу твоему,
Береза в лесу без вершины —
Хозяйка без мужа в дому.
Детей не жалеешь... Вставай!
С полоски своей заповедной
По лету сберешь урожай!
Сокольим глазком посмотри,
Тряхни шелковыми кудрями,
Сахарны уста раствори!
И меду и браги хмельной,
За стол бы тебя посадили:
„Покушай, желанный, родной!“
Кормилец, надежа семьи!
Очей бы с тебя не спускали,
Ловили бы речи твои...»
Соседи валили гурьбой:
Свечу положив у иконы,
Творили земные поклоны
И шли молчаливо домой.
Но вот уж толпа разбрелась,
Поужинать сели родные —
Капуста да с хлебушком квас.
Собой овладеть не давал:
Подладившись ближе к лучине,
Он лапоть худой ковырял.
Старуха на печку легла,
А Дарья, вдова молодая,
Проведать ребяток пошла.
Читал над усопшим дьячок,
И вторил ему из-за печки
Пронзительным свистом сверчок,
И снегом кидала в окно,
Невесело солнце всходило:
В то утро свидетелем было
Печальной картины оно.
Понуро стоял у ворот;
Без лишних речей, без рыданий
Покойника вынес народ.
Натягивай крепче гужи!
Служил ты хозяину много,
В последний разок послужи!..
Купил он тебя сосунком,
Взрастил он тебя на приволье,
И вышел ты добрым конем.
На зимушку хлеб запасал,
Во стаде ребенку давался,
Травой да мякиной питался,
А тело изрядно держал.
И сковывал землю мороз,
С хозяином вы отправлялись
С домашнего корма в извоз.
Возил ты тяжелую кладь,
В жестокую бурю случалось,
Измучась, дорогу терять.
Кнута не одна полоса,
Зато на дворах постоялых
Покушал ты вволю овса.
Метели пронзительный вой,
И волчьи горящие очи
Видал на опушке лесной,
А там — и опять ничего!
Да видно хозяин дал маху —
Зима доконала его!..
Полсуток ему простоять,
Потом то в жару, то в ознобе
Три дня за подводой шагать:
До места доставить товар.
Доставил, домой воротился —
Нет голосу, в теле пожар!
Водой с девяти веретен
И в жаркую баню сводила,
Да нет — не поправился он!
И поят, и шепчут, и трут —
Всё худо! Его продевали
Три раза сквозь потный хомут,
Под куричий клали насест...
Всему покорялся, как голубь, —
А плохо — не пьет и не ест!
Чтоб тот ему кости размял,
Ходебщик сергачевский Федя —
Случившийся тут — предлагал.
Прогнала советчика прочь:
Испробовать средства иного
Задумала баба: и в ночь
(Верстах в тридцати от села),
Где в некой иконе явленной
Целебная сила была.
Больной уж безгласен лежал,
Одетый как в гроб, причащенный,
Увидел жену, простонал
Натягивай крепче гужи!
Служил ты хозяину много,
В последний разок послужи!
Попы ожидают — иди!..
Убитая, скорбная пара,
Шли мать и отец впереди.
Сидели, не смея рыдать,
И, правя савраской, у гроба
С вожжами их бедная мать
И был не белей ее щек
Надетый на ней в знак печали
Из белой холстины платок.
Плелась негустая толпа,
Толкуя, что Прокловых деток
Теперь незавидна судьба,
Что ждут ее черные дни.
«Жалеть ее некому будет», —
Согласно решили они...
Засыпали Прокла землей;
Поплакали, громко повыли,
Семью пожалели, почтили
Покойника щедрой хвалой.
Вполголоса бабам подвыл,
И «Мир тебе, Прокл Севастьяныч!
Сказал. — Благодушен ты был,
Уж как тебя бог выручал,
Платил господину оброки
И подать царю представлял!»
Почтенный мужик покряхтел,
«Да, вот она, жизнь человечья!» —
Прибавил — и шапку надел.
Свалимся... не минуть и нам!..»
Еще покрестились могиле
И с богом пошли по домам.
Без шапки, недвижно-немой,
Как памятник, дедушка старый
Стоял на могиле родной!
Задвигался тихо по ней,
Ровняя землицу лопатой,
Под вопли старухи своей.
Он с бабой в деревню входил:
«Как пьяных, шатает кручина!
Гляди-тко!..» — народ говорил,
Прибраться, детей накормить.
Ай-ай! как изба настудилась!
Торопится печь затопить,
Задумалась бедная мать:
Покинуть ей жаль ребятишек,
Хотелось бы их приласкать,
К соседке свела их вдова
И тотчас, на том же савраске,
Поехала в лес, по дрова...