Лежи, несчастный! Вновь опутан ты
Любовной крепкой цепью не на шутку!
Кого Елена силой красоты
Сразила, тот надолго чужд рассудку.
Взгляну ли вверх иль вниз, сюда ль, туда ли, —
Осталось все, как было, здесь и там;
Цветные стекла лишь мутнее стали.
Да паутины больше по углам;
В чернильнице лишь высохли чернила,
Бумага цвет свой в желтый изменила,
Но в общем все имеет прежний вид:
На месте даже и перо лежит,
Которым Фауст, душу продавая,
Дал дьяволу свою расписку в том;
Вот даже крови капелька на нем
Еще видна, что выманил тогда я!
Да, антикварий много б рад был дать,
Чтоб то перо в коллекцию достать.
Вот старый плащ на вешалке старинной,
В котором так напыщенно и чинно
Я городил мальчишке разный вздор,
Который, может быть, долбит он до сих пор.
Опять не прочь я под твоей личиной,
Наряд сурово-теплый, роль сыграть
И, как доцент надутый, смело врать
С серьезною, непогрешимой миной:
Ученым людям это всем дано,
А черт ту роль уж не играл давно.
Здоро́во, здоро́во,
Патрон дорогой!
Летим мы, жужжим мы,
Знакомы с тобой!
В тиши понемножку
Плодил ты нас, друг, —
И тысячи ныне
Танцуют вокруг!
Коварство таится
В груди у людей;
В одежде их вошек
Откроешь скорей...
Тварь новая! Как я ей рад сердечно!
Да, — только сей, так и пожнешь, конечно!
Еще встряхну хламиду, — здесь и там
Вновь вылетают из нее букашки;
Летят туда, сюда, по всем углам
Попрятаться спешат мои милашки!
В коробки, что стоят давно в пыли,
В пергамент побуревший заползли,
В разбитую старинную посуду,
В глазные дыры черепа, — повсюду!
Да, — где хранится этот жалкий хлам,
Там как не быть сверчкам да червякам!
Ну, что ж, покрой еще разок мне плечи, —
Пусть принципалом стану я опять!
Но что мне в званье без почетной встречи?
Кто есть здесь, чтоб почтенье мне воздать?
Звуки страшные несутся,
Стены, лестницы трясутся!
В пестрых стеклах свет трепещет,
Словно молния там блещет!
Пол дрожит и гнутся доски,
Сверху целый дождь известки!
Двери с крепкими замками
Отворились чудом сами!
Там — о, ужас! — исполином,
В платье Фауста старинном,
Кто-то встал, — глядит, кивает!
Страх колена мне сгибает...
Ждать ли? В бегство ль обратиться?
Боже, что со мной случится?
Войдите! Вас зовут, ведь, Nicodemus?
Да, господин, я так зовусь! Oremus!
Ну, это вздор!
Вы знаете!
Вы — все студент, хотя и поседелый,
Обросший мхом!
Ученый муж корпит, своим трудом
Весь поглощен, — не может он иначе!
Так понемножку карточный свой дом
Он созидает; да еще притом,
Хотя б владел великим он умом, —
Он до конца не справится с задачей!
Но ваш учитель, — вот кто молодец!
Почтенный доктор Вагнер, — всем известный,
В ученом мире первый он мудрец,
Авторитет имеет повсеместный!
Один в себе вместил все знанья он
И ежедневно мудрость умножает.
За то его, сойдясь со всех сторон,
Рой жаждущих познанья окружает.
Он с кафедры один свет яркий льет;
Как Петр святой, ключами он владеет
Что в небесах, что на земле живет, —
Все знает он, все объяснить умеет!
Всех мудрецов он славу посрамил,
Сияет он, блестит необычайно!
Один он то открыл, что прочим тайна,
И даже имя Фауста затмил!
Почтенный муж, прошу я извиненья,
Что возразить решусь на ваши мненья:
В нем, право, нет о том и помышленья;
Он скромностью всегда был одарен.
Куда исчез, где находиться может
Великий муж, — ума он не приложит:
Все только ждет, чтоб воротился он,
И молится об этом возвращенье,
Как о едином светлом утешенье;
И комната осталась взаперти,
С тех пор, как Фауст вдруг исчез нежданно,
И ждет владельца прежнего; сохранно
В ней все, — я сам едва посмел войти.
Но что за час чудесной перемены
Несут нам звезды? Даже сами стены
Как будто в страхе: лопнули замки,
Дверные расшатались косяки,
А то и вы сюда бы не попали.
Но где же сам учитель ваш? Нельзя ли
Пройти к нему? Быть может, он бы мог
Прийти сюда?
Его запрет; великим занят делом,
В немой тиши, по месяцам он целым
В своей рабочей комнате сидит.
Из всех ученых был он самым чистым,
А ныне смотрит сущим трубочистом.
Совсем теперь чумазым он глядит:
Глаза его распухли, покраснели
От раздуванья жаркого огня,
А нос и лоб и уши почернели;
Щипцами, да ретортами звеня.
Он ждет открытий важных день от дня.
Ужель он мне откажет, станет спорить?
Его удачу я бы мог ускорить.
Едва успел усесться я, — и вот
Уж новый гость, знакомый мне, идет;
Но этот — молодого поколенья
И будет страшно дерзок, без сомненья.
Двери настежь! Наконец-то
Есть теперь надежде место,
Что людская грудь живая
Здесь не будет, изнывая.
Чахнуть, гибнуть в этой гнили,
Точно заживо в могиле!
Эти стены и строенья
Накренились, ждут паденья;
Прочь уйти, — а то, пожалуй,
Быть тут краху, быть обвалу!
Несмотря на всю отвагу,
Дальше я туда — ни шагу!
Что-то я теперь узна́ю?
Здесь как раз, — припоминаю, —
Первокурсником невинным
Я внимал урокам длинным,
Бородатым веря слепо,
Вздору радуясь нелепо.
Что из книг старинных брали
И что знали, — все мне врали,
Ничему не веря сами,
Жизнь лишь портя пустяками
И себе, и мне. Однако, —
Кто там в дымке полумрака?
Что я вижу? В том же длинном
Меховом плаще старинном
Он сидит, — все тот же самый,
Как расстались с ним тогда мы!
Он тогда хитер был, ловок,
Я ж не мог понять уловок;
Ну, теперь иное дело:
На него обрушусь смело!
Почтенный! Если волны мутной Леты
Не все еще понятья и предметы
Из вашей хмурой лысой головы
Умчали, — не припомните ли вы
Ученика? Но ныне мыслью вольной
Он перерос лозу науки школьной;
Вы тот же все, каким я видел вас,
Но я совсем иной на этот раз.
Я вас ценил и в прежнем вашем виде.
И рад, что вас мой звон сюда привлек.
В простой личинке, в нежной хризалиде
Уж будущий таится мотылек.
Вы в кружевном воротничке ходили
И в локонах кудрявых: как дитя,
Вы в том себе забаву находили;
Косы ж, насколько в силах вспомнить я,
Вы не носили. Ныне же, без лоска,
У вас простая шведская прическа
Резолютивен ваш отважный вид,
Но абсолютность все же вам вредит
Здесь место то же, ментор мой; но знайте,
Что время ныне стало уж не тем.
Двусмысленных речей не расточайте
Ведь мы в других условиях совсем.
Легко юнца вам было озадачить,
Над мальчиком наивным свой язык
Потешить: груд был очень невелик;
Теперь — никто не смеет вас дурачить.
Когда всю правду скажем мы юнцу, —
Не угодим бесперому птенцу;
Впоследствии ж, когда промчатся годы,
На шкуре собственной узнает он невзгоды,
И мнит, что сам он до всего дошел,
И говорит: учитель был осел.
А может быть и плут! Вы мне скажите
И хоть один пример мне укажите:
Какой учитель только правду нам
В лицо открыто скажет, смел и прям?
Один прибавит, а другой убавит,
Тот с важностью, тот в шутках все представит,
А дети — верь подобранным словам.
Что ж, время есть всему: не так давно вы
Еще учились, ныне, — вижу сам, —
Вы и других учить уже готовы.
Прошло немного месяцев и лет, —
И опытом изведали вы свет.
Ах, этот опыт! Дым, туман бесплодный:
Его гораздо выше дух свободный!
Сознайтесь: то, что знали до сих пор,
Не стоило и знать совсем?
Я сам давно так думаю. Отсталый
Я был глупец и верил в пошлый вздор.
Вот этому я рад: в вас ум я замечаю.
Впервые старика неглупого встречаю!
Искал я клада, не жалея рук,
А вырыл кучу мусора простого.
И ваша плешь, — сознайтесь, милый друг, —
Ничем не лучше черепа пустого?
Ты, верно, сам, дружок, не сознаешь,
Как груб ты?
Здесь, наверху, житья нет никакого:
Ни воздуха, ни света не дают.
Авось, меж вами я найду приют?
Я нахожу весьма претенциозным,
Что люди, пережив известный срок,
Хотят быть чем-то, хоть ничем серьезным
Уже не могут быть: их век истек!
Ведь жизнь живет в крови, а в ком кипучей,
Чем в юноше, кровь свежая течет?
Живая кровь в нем силою могучей
Жизнь новую из жизни создает.
Все движется, все в деле оживает;
Кто слаб, тот гибнет, сильный — успевает.
Пока полмира покорили мы,
Что делали вы, старые умы?
Вы думали, судили, размышляли,
Да грезили, да планы составляли
И сочинили только планов тьмы.
Да, старость — просто злая лихорадка,
Бессилие, болезненный озноб!
Как человеку стукнет три десятка,
Его клади сейчас хоть прямо в гроб
Вас убивать бы, как пора приспела!
На это черт согласен будет смело.
Что черт? Лишь захочу — и черта нет!
Тебе подставит ножку он, мой свет!
Да, вот призванье юности святое!
Мир не существовал, пока он мной
Не создан был; я солнце золотое
Призвал восстать из зыби водяной
С тех пор, как я живу, стал месяц ясный
Вокруг земли свершать свой бег прекрасный,
Сиянье дня мой озаряет путь,
Навстречу мне цветет земная грудь;
На зов мой, с первой ночи мирозданья,
Явились звезды в блеске их сиянья!
Не я ли мысли вольный дал исход
Из тесных уз филистерства? Свободный,
Я голос духа слушаю природный,
Иду, куда свет внутренний влечет,
Иду, восторга полный! Предо мною
Свет впереди, мрак — за моей спиною!
Иди себе, гордись, оригинал,
И торжествуй в своем восторге шумном!
Что, если бы он истину сознал:
Кто и о чем, нелепом или умном,
Помыслить может, что ни у кого
Не появлялось в мыслях до него?
Но это все нас в ужас не приводит:
Пройдут год, два, — изменится оно;
Как ни нелепо наше сусло бродит, —
В конце концов является вино.
Вы не хотите мне внимать?
Не стану, дети, спорить с вами:
Черт стар, — и, чтоб его понять,
Должны состариться вы сами.